Путник, ступай в Дивногорск, отыщи слепую Тамарку,
          Мной назовись и скажи: "Вот я и дома, жена".

Если дневное светило со смертью моей не затмилось,
          Значит, сновидец не я. На подозренье Козлов.

Водевилист Моргенштерн. Учился в пединституте.
          Пьесы: "Доярка и тролль", "Буря", "Волшебный комсорг".

Тут схоронили кентавра – но поп разрешил, потому как
          Он и в страду, и в покос честно совхозу служил.

Жил-был еврей рассеянный
во всей красе и силе.
Жил-был, как все, - рассеянный
почти по всей России.

Средь улиц и завалинок
жил при своем достатке:
на пятки вместо валенок
натягивал перчатки.

Бродил своей походкою
От Вятки до Анапы
порой со сковородкою,
надетой вместо шляпы.

В вагончике отцепленном
так сладко просыпаться!..
Теперь в золе и пепле нам
приходится копаться.

Все выскоблено дочиста
и выгорело начисто -
осталось только творчество
по имени чудачество.

Чудачество! От мира ведь
куда ему деваться?
В Чудетство эмигрировать
и загримироваться.

Кати в своем вагончике
нелепый, бесполезный,
по лезвию, на кончике,
над этой страшной бездной.

Глядишь, и карта выпадет,
И вытянется фант...
Ну, что еще нам выпадет,
еврейский музыкант?

Когда я уеду из мест,
где жил за полвека до смерти,
что вспомню? Я вспомню подъезд,
под аркой, на Невском проспекте.

Как давний пустяк, невзначай,
как кадры немых кинохроник,
я вспомню облупленный рай
размером в один подоконник,

оставшийся чудом витраж,
стеклянные ромбы, как соты,
цветной заоконный пейзаж –
былые края и красоты.

Все помню – и ход на чердак,
и стены, седые от пыли,
и только не вспомнить никак,
о чем мы тогда говорили.

А было же! Точно игла,
кололо, вонзенное ловко,
словечко, и до смерти жгла
открытая настежь издевка.

Как будто на стыке культур,
входили в словесные стычки
вершащий судьбу каламбур,
цитаты, отсылки, кавычки…

Нас громко гоняли жильцы,
качали вослед головами,
не зная, что эти юнцы
хмельны не вином, а словами.

Казалось, забыть мудрено –
останется с гаком на старость…
А вышло – немое кино.
Все помню, но слов – не осталось.

Логунов сидел на кухне. Дуло.
Ужин пах. Жена ему паяла.
Возле правой задней ножки стула
ёмкость недобитая стояла.
Логунов четвертый час был молод,
Но в процессе самоупрощенья
Оказался дух его расколот
На две жажды: собственно и мщенья.
Мщенья? Но за что? Дела в порядке.
Быт вполне. На службе уваженье.
Разум сам с собой играет в прятки,
Лая на таблицу умноженья.
Мщенья? Но кому? С себя не спросишь.
Бога нет. супруга взыщет сроком.
В общество калёный камень бросишь,
Может срикошетить ненароком.
Но однако жгло, однако жало,
Горлом шло, в затылке дребезжало,
Перетеребило всю утробу,
Постепенно воплощаясь в злобу.
Ладно. Логунов вернул бутыли
Ощущенье водоизмещенья
И поспал, чтоб угли поостыли.
Нет, не помогло. Хотелось мщенья.
Подавив короткую икотку
Крупный жизнерадостной отрыжкой,
Встал, сориентировал походку
И вернулся с записною книжкой.
Взрыл страницы. Вздрогнул шестикрыло.
Выел нифеля со дна стакана...
Так. На букву А. Аркаша - рыло.
Позвонил, потребовал Аркана.
Буква Б. Боровиков - барыга.
Охренели от его поборов.
В предвкушеньи сладостного мига
Позвонил. Застал: - Здорово, Боров!
В - Вайнштейн и тут же Валентина:
Сало на глазах и слизь на лапах.
Штейну вдул, какая тот скотина,
Валентине в душу и про запах.
Громова не оказалось дома.
Дал по телефону телеграмму.
Долго переспрашивали: - Гомо?
Дальше как? - совсем запутал даму,
Но однако приняли. Давыдов
Подментован. Зуева - дешёвка.
Клейна испугал, такое выдав,
Даже стало самому неловко,
Впрочем, ненадолго. Николаев
Ждал звонка. Предупредили, гады.
Логунова падалью облаяв,
Получил по полной. Без пощады.
Три часа в пределах алфавита
Ликовало сердце Логунова.
На год впредь плелась nuova vita,
Vita восхитительно nuova.
Чтоб затем по этому же списку,
По вконец запутанным орбитам
Совершать визиты не без риску
Оказаться изгнанным и битым.
Чтобы полость жизнью начинялась,
А не мутью вермута дрянного.
Не сочилась чтоб, а сочинялась
Цель существованья Логунова...
Действуй, Логунов, твоя планида
От тебя, мятежного, зависит.
Действуй, а не то любая гнида
Над тобой права свои завысит.
Мсти. Свобода слаще карамели.
Плюй в колодец. Комбинируй стили.
Потому что что бы мы имели,
Если бы судьбе своей не мстили?

Встань и иди, -
Негромко сказал святой,
Коснувшись клюкой
Моих безобразных ног.
Я встал и пошёл,
Ощущая прозревшей пятой
То, что мгновенье назад
Ощущать не мог:
Прогретой июнем земли
Комковатый прах,
Зазевавшейся гусеницы
Ужасом взвитый мех,
Стерню придорожных трав...
На первых порах
Я запомнил лишь это
И свой суховатый смех.
А сзади угрюмые хари
Моих бесноватых лет.
А сзади ревела толпа:
Возроди! Исцели!
Я обернулся и в лицо мне
Ударил тяжелый свет -
Я увидел свои
Лоснящиеся костыли.
Память пенною злобой
Вернула меня назад.
Душу, полную хмелем свободы,
В момент опростав,
Я их рвал и крушил.
Стыд, помноженный на азарт,
Дал мне сил раздробить им
Буквально каждый сустав.
А пока толпа наблюдала
Мой страшный восторг,
Растворился святой.
Испарилась господня блажь.
И тогда это босхово воинство,
Весь этот орк
Стал меня окружать, повторяя:
Он заново будет наш.
Это братство неразвитых ног,
Пустотелых глазниц,
Горбунов крепкогрудых
И траченных порчею баб,
Лишь недавно в пыли
Перед храмом валявшихся ниц,
Наползало, сливая гримасы
В безжалостный мёртвый осклаб.
Я, - сказал я себе, -
Через пару паршивых минут
Стану жертвой, добычей, игрушкой
Недавних коллег.
Завопят, захрипят, заурчат,
Под себя подомнут,
Снова ноги завьют
Или сделают вечный ночлег,
То есть выбьют глаза
Из моей туповатой балды,
И останусь я вновь с этим стадом.
И кстати. Ведь что я могу,
Кроме красть и просить подаянья,
Как некоей мзды,
Полагая, что все, кто нормальны,
Пред нашим увечьем в долгу.
Нет, - сказал я себе,
Ощущая попутно, как время торчит
Неподвижно и чудно,
Давая мне видимый шанс.
Нет, недаром я мечен.
Покорность моя огорчит
Ту великую волю,
Что призрела мой гаерский транс.
Да, - сказал я себе, -
Эта воля поможет мне впредь.
Значит, надо спасаться...
"Прощайте, уроды", -
И я побежал.
И меня не достали
Ни камень, ни палка, ни плеть,
И меня пощадили
Верёвка, кастет и кинжал.
Я всё это вижу опять и опять,
Как навязчивый сон.
И вновь ничего не пойму
Из того рокового дня.
Встань и иди! - А куда?
И зачем? И какой резон
В исцеленьи моём,
В благодати, случайно задевшей меня.
Ну, встал и пошёл. А куда я
Пришёл? И чего достиг?
То, в чём был я проворен,
Теперь без нужды, теперь я иной.
На столе предо мною
Пустые листы да стих,
Изготовленный в корчах,
Но так и не ставший мной.
Я живу, как все, и, должно быть,
Достоин своей судьбы.
Не хватаю звезд
И на грудь не ищу звезды.
А в стихах моих бельма, язвы,
Обрубки ног и горбы
Некрасиво кишат,
Как бы требуя некоей мзды.
Пытаясь понять, куда мы спешим,
И на чём стоим,
Я, видимо, так же нелеп,
Как танцующий польку, аббат.
И нет меня в прошлом,
И здесь я не стал своим,
Одна и забота - надежнее скрыть,
Что хром, незряч и горбат.
А ночью мне снится
Июньский день, сухой сиреневый зной,
Толпа бегущих стройных людей
Барахтается вдали.
Но я ухожу от них, ухожу,
Веселый, оборванный, злой,
Легко чередуя перед собой
Верные костыли.